чистилка

Г-н Авсеенко давно пишет критики, несколько лет уже, и я, каюсь в том, всё еще возлагал на него некоторые надежды: "выпишется, думал я, и что-нибудь скажет"; но я мало знал его. Заблуждение мое продолжалось вплоть до октябрьского Љ "Русского вестника" 1874 года, в котором г-н Авсеенко в статье своей по поводу комедий и драм Писемского вдруг произнес следующее: "...Гоголь заставил наших писателей слишком небрежно относиться к внутреннему содержанию произведений и слишком полагаться на одну только художественность. Такой взгляд на задачу беллетристики разделялся весьма многими в нашей литературе сороковых годов, и в нем отчасти лежит причина: почему эта литература была бедна внутренним содержанием (!)".
Это литература-то сороковых годов была бедна внутренним содержанием! Такого странного известия я не ожидал во всю мою жизнь. Это та самая литература, которая дала нам полное собрание сочинений Гоголя, его комедию: "Женитьба" (бедную внутренним содержанием, ух!), дала нам потом его "Мертвые души" (бедные внутренним содержанием - да хоть бы что другое сказал человек, ну первое слово, которое на ум пришло, всё бы лучше вышло). Затем вывела Тургенева с его "Записками охотника" (и эти бедны внутренним содержанием?), затем Гончарова, написавшего еще в 40-х годах "Обломова" и напечатавшего тогда же лучший из него эпизод "Сон Обломова", который с восхищением прочла вся Россия! Это та литература, которая дала нам, наконец, Островского, - но именно про типы-то Островского и разражается г-н Авсеенко в этой же статье самыми презрительными плевками:
"Мир чиновников оказался, вследствие внешних причин, не вполне доступен для театральной сатиры; зато с тем большим усердием и пристрастием устремилась наша комедия в мир замоскворецкого и апраксинского купечества, в мир странниц и свах, пьяных приказных, бурмистров, причетников, питерщиков. Задача комедии сузилась непостижимым образом до копирования пьяного или безграмотного жаргона, воспроизведения диких ухваток, грубых и оскорбительных для человеческого чувства типов и характеров. На сцене безраздельно воцарился жанр, не тот теплый, веселый, буржуазный (?) жанр, который порою так пленителен на французской сцене (это водевильчик-то: один залез под стол, а другой вытащил его за ногу?), а жанр грубый, нечистоплотный и отталкивающий. Некоторые писатели, как, например, г-н Островский, внесли в эту литературу много таланта, сердца и юмора, но в общем театр наш пришел к крайнему понижению внутреннего уровня, и весьма скоро оказалось, что ему нечего сказать образованной части общества, что он и дела не имеет с этой частью общества".
Итак, Островский понизил уровень сцены, Островский ничего не сказал "образованной" части общества! Стало быть, необразованное общество ( восхищалось Островским )

Рассказывает кинорежиссер Александр Атанесян:

"Все залы суда были заняты, и заседание было выездное, в Доме работников искусств. Судьи сидели прямо на сцене, там же и Сережа, а по бокам два конвоира, которым он тут же дал роли. Они с ним уже дружили, звали "батоно Саркис". Одному он сказал: "Ты похож на Наполеона. А ну сложи руки на груди, наклони голову. Молодец! Стой так!" Тот так и стоял все заседание. Прокурор и судья любили Сережу, но знали, что его нужно судить, иначе они сами сядут. Так вот, кто-то из судейской администрации — такой высокий, лоб с залысинами — спрашивает его в перерыве: "Батоно Саркис, а мне вы какую роль дадите?" Тот окинул его взглядом: "Принесешь завтра простыню и полкило лаврового листа, ( будешь Нероном )

У "золотого века" Голливуда мало истории, полна лишь мошна мифов. Под масками ярких лиц, бесконечно притягательных "звезд", огнями вечеринок всегда шла иная жизнь, и ни одни мемуары не рассказали о ней всей правды. Читая книгу, понимаешь, что звуковой рубеж, перевернувший мир кинематографа, не был необходимым отбором "зерен от плевел", как представляется в раскатистом звоне "Поющих под дождем": в мир кино пришли дельцы, и тех, кто отказался плясать под новые мелодии, не спешили оставлять. Мириады актеров и режиссеров, тщетно пытающихся отстоять свои условия; шедевры, уничтоженные амбициями счетоводов; герои, раздавленные собственными легендами; гении, память о которых искоренена в пользу ( модных имен )

Лишь несколько литературных произведений вызывали во мне такие же мощные эмоции, как этот свод документов. Этих фактов не будет в учебниках истории, хотя вызов мега-машине достоин памяти. Чтобы такое не повторялось. Мечта? Наверное. Спящий должен проснуться. Люди поплатились за лозунг «За нашу и вашу свободу». Они знали, какой будет цена этим минутам их личной свободы. Их отговаривали, считали безумцами. Но каждый из них в какой-то момент стал кристально честен перед собой. И, видимо, никто из них не отменил бы прошлого, если представилась бы возможность. Достоинство. Вера. Стойкость.

"Старейшее предприятие нефтяного машиностроения – завод имени Касимова расположен в гуще промыслов Ленинского района. Единодушное одобрение вызвало у всех здешних нефтяников решение Советского правительства и правительств союзных стран оказать необходимую помощь братской Чехословакии.
- Все мы с неослабным вниманием и тревогой следили за развитием событий в Чехословакии, - заявил на митинге слесарь Н. Костин. – Лично мне особенно дорога и близка Чехословакия: я был в составе Советской Армии, освобождавшей ее народы от фашизма. Решение Советского правительства и правительств союзных стран отвечает интересам всех народов, строящих новую жизнь.
- У советских людей, у всех братских народов сильно развито чувство локтя, - как бы продолжая речь товарища, сказал токарь Асиф Гусейнов. – Пусть знают враги мира и прогресса: братские народы твердо и решительно противопоставляют любой угрозе извне свою нерушимую солидарность".
Из статьи «Воля Советского народа едина и непоколебима», корреспондент «Правды» Л. Таиров, 1968 год

Воскресенье, ( 25 августа 1968 года )

Я долго не мог вырасти из сказок. Читая вполне серьезную литературу (лет где-то в 13-14), все равно поглядывал на любимый томик с "Питером Пэном", "Мэри Поппинс" и "Проданным смехом". Сказка - универсальный жанр для передачи смысла, в сказки прятались запрещенные властью высказывания, в них вплетали легенды, чаяния, обычаи, мифологию, суеверия и страхи. Еще в детстве меня удивляла схожесть сказок разных народов (спасибо маме, она скупала мне все, что ей попадалось): ( Машенька с домиком )

Вопросы о мироздании и о том, что будет после, занимали меня где-то с пятнадцати лет. В семнадцать прочитал Библию. Удивился тому, что в этой книге на каждый вопрос есть как минимум два ответа и... воспринял эти тексты, как идеальное средство для манипуляций. Потом произошло несколько событий, от религии меня оттолкнувших, и сейчас могу сказать про себя, что я - верующий человек, но не религиозный.
Книгу Оригена (185 - 253) взял из ( любопытства )

Банши - вестница смерти. Всего лишь? Разумеется, нет. Интересны и происхождение, и роль банши в ирландской мифологии и фольклоре.
Одно из преданий о банши (ирландское bean si) гласит, что она - кающаяся после смерти плакальщица. Церковь считала неуместным обычай нанимать воплениц для громкого рыдания по покойному на похоронах, поскольку это считалось проявлением ложной скорби. Плакальщица, изображавшая горе, когда сердце не болело, не могла найти покоя после смерти.
Вторая версия, с культурной точки зрения, связана с представлением, что для чести умершего и его семьи необходимо, чтобы его смерть ( публично оплакивалась )