чистилка

Мне с детства не нравилось, что флаг СССР (как и пионерские галстуки) были, по определению некоторых взрослых, окрашены кровью погибших за Родину. Получается, предполагалось, что изначально флаг был белого цвета, а потом покраснел. Французский триколор, ставший основой для трилогии Кесьлёвского, также реял над кровавыми улицами, но в его цветах заложены понятия "свобода", "равенство" и "братство". Взяв за основу символы, ставшие пешками в речах политиков, автор обыгрывает их в пространстве экрана, создавая вязь из притч и совпадений, воплощая свое отношение к миру и людям в нем. И это со-творение мира, где к каждому лицу камера приближена максимально, предстает отражением жизни миллионов, оставшихся вне кадра.
Сюжет: манекенщица Валентина (Ирен Жакоб) случайно сбивает собаку. Следуя адресу на ошейнике собаки, она заходит в дом, где живет судья (Жан-Луи Трентиньян). Он давно на пенсии, и его главное развлечение - подслушивать чужие телефонные разговоры. Близ дома Валентины живет Огюст. Он познакомился со своей любимой благодаря телефону. Валентине из Лондона звонит некий Мишель. У собаки судьи скоро родятся щенки.
Красный цвет не агрессивен здесь, хотя кровь появляется в самом начале. Мерно раскачивая маховик истории, Кесьлёвский собирает в кадре говорящие артефакты, приметы ускользающего времени: показы мод, похожие на театрализованные действа, неспешную работу фотографа, полупустой Париж, игровой автомат в стиле ретро и время, которого, кажется, у героев вагоны. Но они просто еще не знают, что ритм их личной музыки находится под властью прелюдии.
Предсказывать будущее легко: важно знать прошедшее, причем, иногда достаточно заархивировать только собственное, чтобы подсказать мечте намеками и пунктирами возможный из поворотов впереди. Прорываясь через боль, герои взглядами запечатлевают то, что потом сотрется и будет воспоминанием невидимки. Мир и Б-г (по Кесьлёвскому) не просто благи, они вершат тяжкую и непосильную работу: силами живущих в небытии, исчезающих без остатка плетется нить жизни, в которой распускается благодатными цветами счастье. И те, кто счастливы, поддерживают мир в равновесии, окруженные незатейливыми мечтами, необъяснимыми радостями и покоем. Их мало, но их тепло и улыбки вершат чудеса, и те, кто счастлив, о чудесах не догадываются.
Режиссер, истово верующий, также дает разъяснение библейскому "подставь левую щеку". В основе этой истины не толстовское "непротивление злу", а мудрость: когда тебя ударят первый раз, ты сосредоточен лишь на себе, своей обиде, боли, слезах. И лишь, когда допустишь, чтобы тот же человек нанес тебе еще один удар, ты все узнаешь о нем, почему он это сделал, поймешь его боль. И станешь ближе к тому, чтобы ощутить на сердце терновый венец любви к ближнему своему.

Есть такая техника рисунка: художник долго смотрит на чистый лист, а потом несколькими взмахами кисти создает рисунок. Возникает ощущение, что Вендерс в пору своего рассвета создавал фильмы подобным образом: вглядываясь в тишину и пустоту непримечательных пейзажей, он взглядом лишал их силы и заставлял кричать. На фоне этого крика начинали агонизировать марионетки.
Сюжет: Том Рипли (Дэннис Хоппер) знакомится с реставратором Джонатаном (Бруно Ганц) и узнает, что тот смертельно болен. Не желая пачкать руки, Том сдает Джонатана французу, который предлагает реставратору двести пятьдесят тысяч марок за убийство.
География фильма: Гамбург, Париж, Нью-Йорк. В эпизодах – несколько монстров кинематографа: Жан Эсташ, Николас Рэй, Сэмюэл Фуллер. После полароидного "Алисы в городах" и до призрачного "Париж, Техас" Вендерс скрещивает карту, на которой ты из одного города попадаешь в точно такой же, совершая путешествие, у которого никогда не будет начала с тусклыми вечерами и рассветами, где зеленым отсвечивает проклятие беспомощности.
"Американский друг" смотрел еще до версии, где Рипли был засахарен в гламуре и вызывал сочувствие. Хоппер играет отсутствие, настолько вызывающее, что экран сгибается под тяжестью образа. Чем плох ковбой в Гамбурге? Но Рипли – не ковбой, он, постаревший и скучающий, выкинувший старые холсты с чердака Дориан Грей, собиратель пороков и коллекционер соблазнов, делает первый шаг к тому, чтобы поиграть в "своего парня".
Рипли обижается на Джонатана при первой встрече за презрительную реплику "Я слышал о Вас". И мстительно подставляет. Уже потом, разрываясь между завистью и томлением, он подаст умирающему руку, но ему не дано знать, чем кончится трип, залитый кровью и тревожным басом оркестра. Из этой мучительности рождается коробка с диапозитивами, где вместо людей – прорехи, выжженные сном, а каждое движение отменено тоской по утраченному ощущению себя живым.

"В случае опасности улитка прячется в раковину.
Там у неё есть бутылка водки и пистолет".
Так и человек. Чуть что не так, прячется в раковину, а уж что там у него - сугубо индивидуально. То, что два одиночества встретились в Токио - всего лишь повод. Повод для еле различимого вкуса одиночества. Могли бы встретиться где угодно и... пройти мимо, а может... люблю этот фильм. Он практически ни о чем и при этом о каждом зрителе. Таскаем с собой панцири, забывая о простых прикосновениях.
Легкой грустью залиты кадры. Не черная меланхолия, не паутинки отчаяния. Это не "Леон" Бессона с жесткой формулировкой "дальше будет хуже". Здесь, на другой стороне глобуса "да" и "нет" равнозначны. Это такая остановка. И ты ждешь на ней свой поезд.
Это хорошо, когда есть куда уйти, если сердце прищемит вязью совпадений и нескладностей. Приятно, когда рядом человек, но ты не цепляешься за него, как за спасательный круг - вы парите рядом. Мне всегда было комфортнее в полупустых ресторанах и барах. Шуршит музыка, за окном ночь. Или рассвет. Торопиться некуда. Нет гула голосов и можно говорить чуть не шепотом, а молчание не давит.
Было такое время, дни и часы со случайными попутчиками. Не одноразовыми, просто сходились и даже было некое родство, схожесть интересов, смеялись над одним и тем же, обсуждали что-то в унисон, благостно. Потом разошлись, причем без надрыва и боли. Время вышло, пора к другим, за другими вопросами и ответами. После работы в одном ресторане идти ночью пешком в другой. Пустые улицы, редкие машины, плутающие маршруты. Официанты редко рады ночным гостям, хоть и попадаются изысканные "совы". Мы любили заходить в "Якиторию" и там была хрупкая и тонкоголосая Оля. Амели рядом с ней - торговка с лотка, где "все по десять". Мы просили ее присесть с нами, и благодаря ночи она присоединялась, рассказывая нам наши же истории про чудных гостей, только на другой лад. Разговоры все тонкие, как газовый шарф, в них слышится несусветная глупость, ложащаяся слоями на удивительно чистые истины. Немедля растворяются с дымом, их уносит жужжание кондиционера.
В тихих и опрятных местах поздней ночью и ранним утром нет чувства разрушения, как в клубах, где утро приближает массу людей к тлению. Качает на волнах барные стулья, остаются взгляды, полные жадности и тоски. Нет... привольнее там, где движения без отпечатков, где скользишь по асфальту без чувства потери. Случайные и нечаянные снимки, полушутливые откровения, не охота, а улыбка. Пусть немного усталая. И для каждой ночи - свой конверт; антураж неснятого кино, узелки признаний. Без обещания новой встречи. Наугад.

Джимми Дин - один из американских кино-богов, его трагическую гибель не готовы принять до сих пор: он жив и здоров в ленте Земекиса "Смерть ей к лицу", получает "Золотой Глобус" в ролике Allan Grey, в Голливуде на ярких, молодых актеров поныне наклеивается ярлык "новый Джеймс Дин". Феноменальная игра Джеймса в трех фильмах составила один из мощнейших мифов прошлого века. Критики и фанаты больше пятидесяти лет смотрят на экран и пытаются понять: он был гением или жил в пространстве своих ролей?
Элиа Казан открыл миру двух идолов: Джеймса и Марлона Брандо. Эти парни подняли планку актерской игры невероятной рефлексией, бьющей электричеством в зрительный зал. Но именно смерть Дина добавила этой энергии ореол мученичества. Сюжет: 1917 год, город Салинас. У фермера Адама два сына: Аарон и Калеб (Дин). Аарон - любимый сын, а Кэл - плохое семя, невротичный, капризный, дикий. Фильм начинается с преследования Кэлом женщины; парень подозревает, что эта женщина - его мать. Кэл ищет мать, чтобы понять главное для себя: в кого он плохой, ведь отец и старший брат считаются хорошими, честными и благородными людьми. Про Кэла жители Салинаса чаще говорят: сумасшедший.
Образ Дина от поступков и криков Кэла не отделить: Джимми также был отвергнут отцом. Взяв за основу библейскую историю Каина и Авеля, Стейнбек (а вслед за ним и Казан) стремился показать муки человека, пытающегося найти любовь. Словно бледные тени, появляются рядом с Кэлом женщина в перчатках, смазливый юнец-чистоплюй, фанатичный и работящий старик, искренняя девушка, они - кривые зеркала различных одержимостей главного героя. Он ищет себя, вглядываясь в их лица, и ответа не находит.
Фильмов на тему "как сложно быть подростком" неимоверное количество. Но лишь "К востоку от рая" приближается к сути этой темы: в период, когда ты измучен всеми чувствами, вопросами и стремлениями подряд, жизнь кажется наименее важной вещью в круговерти ощущений себя лишним.
Кэлу важно то самое "меня любите", и нет его вины в том, что его дары отцу не приглянулись. Не виноват и отец, что его вера в младшего сына слаба. Дом кренится влево, мрачные стены наступают на лучи света, крикливая медсестра предрекает скорую смерть - Кэл посреди интерьеров чистилища просит для себя хоть частицу любви, что подтвердит его право на дерзости, вспыльчивость и немотивированные поступки. Сумеем ли мы простить такого сына? Ведь то, что верно, не всегда означает "правильно". Меж рассудком и чувствами бьется Кэл. Посреди истерики и чувства вины корчится Дин. Каин был изгнан за свой поступок. Первый убийца, завистник, отвергнутый. Но кто нас Авель? Каждому нужен ответ с небес, что именно мы необходимы миру, именно наша жизнь в радость небесам. Не просто осознание, что нас любят, а подтверждение того, что мы живем не зря. Ответа все нет, и мы, словно подростки, ищем выход энергии протеста: а кто любит нас? Протест, не позволяющий любить.

Если бы я мог встретиться с самим собой маленьким, думаю, мы бы нашли во что поиграть, где побегать и даже о чем поговорить. Мне странно, когда родители не понимают своих детей или держат их на удалении, словно готовясь однажды сесть напротив своего ребенка, ставшего уже подростком, чтобы, маясь, поведать о "пестиках и тычинках". Случается, что некоторые серьезно подходят к роли родителя. И откуда берется непонятное желание построить жизнь сына или дочери по лекалам собственных рухнувших грёз: "пусть жизнь твоя будет лучше, такая, о какой мечтал(а) я".
Масао в этом плане "повезло": ни папа, ни мама не создают его счастье советами. У Масао есть бабушка, но бабушка работает, чтобы содержать дом. Лето, каникулы. Все друзья уехали, футбольная секция закрыта. Мальчик случайно находит фотографию мамы, которая давным-давно уехала на заработки, и хочет с ней ( встретиться )

Если, распробовав после просмотра фильма все обертоны, задуматься о том, какие фильмы схожи с последней картиной Демме, на ум приходят "Торжество" Винтенберга и "Кальмар и кит" Баумбаха. Не могу сказать, что сходства явно напрашиваются, но в глубине каждого сценария лежит скрытая боль, связанная со скелетами в шкафах, и манера подачи. Однако, у Винтенберга фильм невероятно жесткий, а у Баумбаха — более легковесный.
Сюжет: Ким приезжает на свадьбу к старшей сестре Рэйчел из реабилитационной клиники. По ходу подготовки к свадьбе между сестрами возникает конфликт, прошлое проникает щупальцами в углы уютного и шумного дома. И начинаются срывы под ( марш Мендельсона )

Пра слышит скрип снега, ей незачем поворачиваться, она знает, кто это идёт. Она говорит себе: я не печальна и не напугана. Я старая и мудрая, потому что кому и быть старой, стойкой и мудрой, как не мне? Пра улыбается, когда Вера присаживается рядом с ней, но долго выжидает, молчит, обе ничего не говорят, и ни одну из молчальниц не тяготит немота другой.
— Ты пришла не говорить, — наконец произносит Пра. — Но ты можешь ко мне приласкаться. — Вера кладёт голову ей на плечо. Старуха вздрагивает. Ей вспоминается, как однажды они снимали три дня без передышки, сделали восемнадцать сцен, это была «Горничная и заезжий гость». Они даже построили студию в поле под Копенгагеном, глаза жгло после стольких часов под софитами, но она была на верху блаженства, потому что фильм станет сенсацией, принесёт успех, они знали это все, и все были счастливы, от рабочего до директора, от тапёра до главного героя. Но вдруг фотограф вскрикнул и заплакал. Он забыл зарядить в камеру плёнку! Такого не бывает. Но случилось. Все труды впустую. Все до единого взгляды и порывы утрачены, пропали втуне, точно и не бывали, вроде как всё, не намотанное на катушку с плёнкой, выдумка, небыль, ничто. Режиссёр встал, постоял на месте, сел и спрятал лицо в ладонях. Никто не осмеливался ничего сказать. Только Пра, которая была тогда не старухой, а юной и модной красавицей, единственная из всех решилась подать голос. «Мы можем сыграть всё ещё раз», — сказала она. Не вышло. У них не получилось сыграть всё заново. Им пришлось всё переделать, найти другой сюжет и иное название. И что бы они ни делали потом, они всегда сравнивали это с тем несуществующим фильмом, который не был снят, и ни разу не остались довольны. Всё оказывалось слабее того не заснятого легендарного кино. Это было апофеозом конца, думает Пра, дрожа. Самый бесподобный фильм остался не только немым, но и невидимым. Ей приходит в голову рассказать всю историю Вере, но потом она говорит иное: — Я знаю, о чем ты думаешь, Вера, хоть ты и молчишь. Так бывает, когда глохнешь. Слышишь только мысли, мечты и биение сердец.
Пра вздыхает, обнимает её и стряхивает снег с волос внучки. — Кто-то поступил с тобой плохо. Так плохо, как только можно поступить с человеком. Вера, прости меня и прости Болетту, что мы не поняли твоего молчания.
И так они сидят, обнявшись, Вера и Пра, на вершине Стенспарка, с видом на город, тот самый, в котором заплутал и я, хотя он лежит кучно в теснине между горами, а небо над ним меньше крышки от обувной коробки. — Я рассказывала тебе о Ночном палаче? Его так называли. Ночной палач. Он стаскивал сюда павших лошадей и хоронил их тут. Мы с тобой сидим на кургане из дохлых кобыл. А что он делал днём, никто не знает. Поговаривали, что он спал там, у лошадей. А потом пропал.
Теперь старуха кладёт голову на плечо Веры. — Многовато у нас в семье ночных призраков, — шепчет она.
Они отправляются домой — не ровен час просквозит ещё, — и Веру укутывают в бабушкину шаль. Пересекая улицу Пилестреде чуть ниже аптеки, там, где по сию пору стоят покосившиеся немецкие бараки, в которых теперь детский сад, они натыкаются на Арнесена с супругой, у неё тот же срок, что и у Веры, на ней необъятная шуба, и она с улыбкой оглядывает Верин живот, пока Арнесен приподнимает шляпу. — Я вижу, счастливое событие уже не скрыть, — говорит он. Пра упирается глазами в его глаза: — Любезный, нам нечего скрывать! Прощевайте!
Она берёт Веру под локоть и увлекает прочь. Арнесен возвращает шляпу на место. — Я скоро зайду забрать деньги! — кричит он им вслед. — И не забудьте об увеличении премии. Конечно, если вы оставите ребёнка.
Пра идёт выпрямив спину и цепко держит Веру. — Не оборачивайся, — шепчет она. — Такой радости мы этой мерзкой парочке не доставим!
Старуха видит, что у Веры отлила кровь от губ и они дрожат, по лестнице она взбирается тяжело и нетвёрдо, ловит ртом воздух, а в прихожей вскрикивает и садится на пол. Тут же появляется Болетта. — Час от часу не легче, — шепчет она. — Теперь она простудилась? — Пра опускается на колени перед Верой и отвечает тихо: — Нет, она рожает.

Как осенью листья с картин Тициана
Цветы облетают… Последнюю дань я
Несу облетевшим страницам романа,
В каналах следя отраженные зданья...
Венеции скорбной узорные зданья
Горят перламутром в отливах тумана.
На всем бесконечная грусть увяданья
Осенних и медных тонов Тициана.

Даже пылкие, еле сдерживающие трепет, строки Волошина – всего лишь тень той красоты, что спрятали в кадрах «Настройщика землетрясений» братья Куэй. Хотя именно эти строки пришли на ум при просмотре. На такие фильмы сложно писать отзывы, слова кажутся беспомощными, расплываются пятнами, бледнеют перед туманной дымкой снов, движениями кукол, околдованной музыкой и любовным восхищением, от которого щемит сердце. Бесполезна ли красота, если вызывает ( невыразимые волненья )

Рядом с ноутбуком фото, где мы стоим, обнявшись. Тебя нет рядом, но я не одинок, потому что в мире есть ты. Еще совсем недавно мне хотелось быть другим, не быть собой. Так долго ворочаться в коконе, чтобы понять: это тюрьма, сквозь которую не пробивается ни тепло, ни звук, ни свет. Добровольное заточение. Самоистязание, наказание. Хармони Корин наверняка многое знает об отверженных, сломанных людях, что не хотят обратить миру лицо. Настоящее, а не маску, не образ. Играть, чтобы ощущать ( себя защищенным )

Судьба никогда не придет и не даст четких команд: "Поверни здесь", "Носи Prada" или "Следуй за белым кроликом". Судьба дает намеки, а человек обладает свободой интерпретировать их и действовать по усмотрению. Стеклянный шар-пробка от духов указал Амели путь. И сама она до последнего момента, когда месье Бретодо опрокинул в себя вторую рюмочку коньяка и принял решение навестить дочь и внука, не знала, какой путь выберет.
Что за сокровища скрыты внутри этой ленты? Почему она столь любима? Первый раз смотрел картину Жене в огромном зале, много месяцев спустя после российской премьеры. Пленка уже была потрескавшейся, зрителей мало... А ощущения можно сравнить с лавиной: звуки, эмоции, я был открыт всему, что шло с экрана, настежь. Близки мне эти мелочи про персонажей: стук чашки о кафель, чистка сумки, лопанье ( пупырчатых упаковок )

Стараюсь "бить себя" по губам, чтобы не рекомендовать друзьям настойчиво что-либо, что привело меня в восторг. Не всегда получается. Кажется, что человек, раз он друг, обязательно проникнется игрой черного и белого в "Тоске Вероники Фосс" или глубоким смыслом "Майкла Клейтона". Лишь кажется, поэтому стараюсь держать себя в руках. Раньше я был снобом (может, и сейчас могу снобствовать, но меньше, меньше) и считал, что существует некий минимум знаний, который необходим человеку, чтобы общаться с ним на равных. Сам получил "по сопатке" от профессора, который пришел ( в ужас )

Кодовые слова: луна, письмо, фильм, близнецы, кошки, песок, море, женщина, заикание, поезд, мужчина, синее, одиночество, старость. Дебютный роман, созданный двадцать три года назад. Его сотворил человек, одержимый кадрами. Первый кадр: Лорен и Мишель, все занесено песком, из подворотен крадутся кошки. Второй: дискотека, беснующаяся толпа разносит в клочья декорации. Третий: мальчик, воспитанный в потайной комнате. Четвертый: смерть Марата. Пятый: синие глаза в бутылке. Шестой: замерзший Париж, горит Sacre Coeur. Седьмой: женщина идет к барже по льду. Восьмой: велосипедисты потерялись в тумане. Девятый: Джейсон смотрит в окно, мы видим его спину. Десятый: письмо в руках старухи.
Если бы этот роман решили экранизировать, кому бы поручили ( режиссуру )

Об этой ленте с восторгом говорили Зои и Ким в "Death Proof" Тарантино. Белый Dodge Challenger 1970 года, который оседлает безумная каскадерша, был сладким сном для многих, олицетворением ускользнувшего времени. Культовая в узких кругах картина Сарафьяна показалась мне достойной пьедестала, на который водружены такие шедевры, как "Полуночный ковбой", "Беспечный ездок" и "Американский друг". Исследуя творческую биографию режиссера, я с удивлением обнаружил, что "Исчезающая точка" чуть ли не единственный приличный фильм в его послужном списке. У каждого временами случаются ( озарения )

Вечное сияние чистого разума, 2004 год, режиссер Мишель Гондри

Фильм в IMDb

10 января смотрели Вечное сияние чистого разума. Ни от одного слова в своем отзыве полугодичной давности не откажусь, но... обсуждение было сложным, нервным и неоднозначным. Более того, выяснение содержания ленты всегда уводит в некие дебри, но на этот раз мы углубились в непроходимые джунгли.
Мне нравится этот фильм, но я не предложил бы его в качестве кандидата в "двадцатку". Тут получилась классическая история: тот, кто его сагитировал, на просмотр не пришел, и защищать фильм пришлось мне. Не удалось. Итак, основные претензии к фильму со стороны некоторых участников: форма подачи, псевдо-психологизм, кукольные и невнятные отношения главных героев, слабое подтверждение основной мысли.
Мы собственно, чем занимаемся? Мы высвечиваем смыслы. Общими усилиями нашли один. И пришли к выводу, что этот смысл ярче и проще доносит много других картин. А тема и вправду - самая распространенная: любовь и то, что с ней происходит со временем.
Первое: некоторых возмутила сама мысль о стирании памяти. Понятно, что это метафора, причем насколько точная, прозрачная даже: это просто разрыв. Два человека так устали от отношений, что решили разойтись. Разъехались. Начали выкидывать все те вещи, которые напоминают о партнере, стараясь таким способом удалить дальнейшие ( рефлексии )

Путь в тысячу миль, 2005 год, режиссер Имоу Чжан

Фильм в IMDb

Сюжет: старый Таката ( живет у моря )

Холден Колфилд повзрослел, стал более желчным по отношению к претенциозным дуракам, назойливым "учителям" и "проповедникам", работает клоуном. И спивается. А может, спился?
Роман Бёлля, если рассматривать его с точки зрения хронометража, охватывает день или чуть больше. Знакомьтесь, ( Ганс Шнир )

Видя название, сразу понятно - откуда идут и сюжетная линия, и стилистика фильма Ринтаро. Гениальный Фриц Ланг в 1927 году закончил работу над своим футуристическим триллером на тему революции. Визуальный ряд его шедевра был настолько впечатляющ, что наработки немецких художников и декораторов кормили кинофантастику несколько десятилетий. Из силуэтов зданий и немыслимых машин ( выросли миры )

После книг Питера Хёга хочется попасть в Данию. А мои друзья, что были там, говорят, что это одна из самых тоскливых стран в мире. Не знаю, не может быть абсолютной трясиной родина Триера, Дрейера, Андерсена и Хёга, который в своих неподражаемых романах ( Смилла и ее чувство снега )

Олтман чувствовал себя в рамках любого жанра, как рыба в воде. И потому создавал вкрапления, этот жанр меняющие, словно обрабатывал, стачивая углы, или, словно химик, добавлял новые ингредиенты, чтобы придать своим лентам дополнительные оттенки. Так и в «Долгом прощании» — взял роман Чандлера, дал главную роль ( сутулому )

Двенадцать картин из жизни Наны. Камера впитывает своим взором все черты ее лица. Глаза, тронутые тушью и слезами. Губы, готовые расплыться в улыбке. Завиток волос, озорно улегшийся на щеке. Нана пойдет в кафе, будет продавать пластинки, встретится с Полем и заберет фотографии, попадет на панель, будет вести философские беседы и найдет любовь.
Если и попадать в Париж, то только ( в 60-е годы )